October 19th, 2009

О книге художника, высокой печати, офсете и самиздате

В начале 90-х высокая печать доживала свои последние дни в России. «Наша высокая печать прошлась по субтильному западному офсету», мимоходом замечал Владимир Кричевский в одном из первых номеров своего, давно исчезнувшего, журнала «Да!». Все понимали, что он имеет ввиду. Офсет, которым был напечатан оригинал иностранного плаката — признак недоступной нам тонкой современности. Грубая, подминающая всё под себя высокая печать, которой плакат был надпечатан в Москве — признак нашей провинциальной затхлости. Поскорее бы списать гарт в утиль и обзавестись новыми блестящими прессами!

А тем временем в Америке. . . Независимо друг от друга Михаил Магарил в Нью-Йорке и я в Провиденсе причащались к американской традиции мастеров высокой печати, открывали для себя волшебный мир «
частных прессов» и книги художника. Дело в том, что коммерческая высокая печать была вытеснена офсетом и умерла в Америке ещё в 70-е. Оставалась лишь пара маленьких коммерческих типографий, продолжавших традицию Гутенберга для спецзаказов, для которых требовалось изысканное качество полиграфии (например Пресс Стайнауера), да частные прессы, поддерживаемые энтузиастами из любви к искусству изящной печати ограниченными тиражами в своих подвалах, гаражах и дачах.

Чем же так ценна высокая печать? По-моему, лучше всех
сказал об этом ветеран-типограф, а также историк типографики и полиграфии Джо Блументаль. «Всё дело в глубине; как и у людей». Въедаясь в шершавое волокно бумаги (английский термин bite (укус) в применении к оттиску тому свидетель) шрифт оставляет в нём рельеф. Печатный лист приобретает скульптурное свойство, материальность. Талантливый печатник, в совершенстве владеющий средствами высокой печати, создаёт законченный объёмный художественный предмет, в котором фактура типографики взаимодействует и переплетается с фактурами бумаги и изображения. Это — не только иллюзорная пространственная фактура, о которой говорил Фаворский, но и фактура реальная, осязаемая. Всё это теряется в офсетной печати по гладкой мелованной бумаге.

Кроме ощущения человеческого прикосновения, непосредственно сохранившегося в высокой печати, она дала нам ещё одно пьянящее чувство: чувство свободы печати. Для нас, только что вырвавшихся из СССР в свободную Америку, возможность набирать по литере свои тексты и бесприпятственно их тиражировать обладала мистическим магнетизмом. Куда там машинописному самиздату! Окрылённый своей свободой, я назвал свой частный пресс
Сам-Там Издат. Правда, американцам был незнаком мой контекст, и проинося это название по-английски Сэм-Тэм пресс они были уверены, что имеется ввиду имя какого-то китайца.

Я подружился с Магарилом зимой 95-го в
Центре книжного искусства в Нью-Йорке, где он тогда работал, а я учился ручному переплёту. К тому времени каждый из нас уже организовал свое «издательство» и начал печатать собственные книги. Когда я закончил институт и перебрался работать в Нью-Йорк, мы сделали несколько книг вместе, самой сложной из которых стала книга Гоголя «Записки сумасшедшего».

MadmanTitle.jpg


(Читать дальше)


  • Current Music
    Галич, «Мы не хуже Горация»